| Достоин ли этот рассказ попасть в сборник? (ДА/НЕТ) |
[May. 8th, 2008|12:13 am] |
Небо Аустерлица
Когда хлестко ударило что-то в живот, поначалу я не почувствовал боли и пытался продолжать бежать вперед. Я даже перехватил руку врага, скользкую от крови, и он выпустил нож. И только тут допустил ошибку: я вытащил этот нож из своего живота, чтобы им убить. Ошибка эта была столь очевидна, что хоть обратно его вставляй… Но было уже поздно: вместе с ножом, извлеченным наружу, пришла безмерная, выкручивающая суставы, боль, заставившая меня забыть и об оружии, и о моем враге. Осталось только одно: прижать обе руки к ране, из которой хлестала кровь, и упасть на землю. И только тогда, когда вместе с кровью начала меня покидать жизненная сила, я понял: это все. Я умираю.
Удивительно, но вместе с силами постепенно начала убывать и боль. Я как бы свыкся с нею, принял ее, растворился в ней. Неожиданно стало тепло и покойно, словно утром в постели, когда очень не хочется вставать. Перед глазами начали возникать и меняться, словно в калейдоскопе, удивительно яркие картинки.
Вот я совсем маленький. Я влюблен в девочку, измазанную чем-то зеленым, которую зовут Полина. Это очень серьезная любовь: я твердо уверен, что женюсь на ней, когда вырасту.
Дед, выстругавший во дворе для меня деревянную винтовку «трехлинейку»: я очень доволен, я твердо знаю, что с ней я непобедим, когда с ребятами играю «в войнушки».
Вот мы с Танькой, соседкой, подкидываем в воздух камушки, а когда они падают на землю, чертим между ними на земле прямую линию, и кричим: «Близнецы!». Так мог радоваться только древний математик, открывший, что между любыми двумя точками можно провести прямую. Мы не знаем этого, мы просто снова кидаем камушки, и снова кричим «Близнецы!». Было ли у меня когда-нибудь потом хоть раз в жизни мгновенье столь полного взаимопонимания с другим человеком?
Я держу в своей ладони очень мягкую, теплую и слегка влажную ладонь Анечки, когда мы играем в «Ручеек». Мне кажется, что ради того, чтобы этом миг длился вечно, полжизни не жаль…
Неожиданно видения сменяются отчетливой мыслью: мне всегда казалось, что кто-то ведет меня по жизни, направляет, обещает впереди что-то значимое и очень интересное. Я чувствовал себе избранным, непохожим на других, иногда даже бессмертным: богом или равным богу. Нет не главным Богом, а маленьким богом, которому еще предстоит стать кем-то. Кажется, что скоро у меня представится случай проверить, а что там – дальше…
Меня охватывает волна радости, почти счастья: тело мое вдруг становится легким, почти невесомым. Без малейших усилий я поднимаюсь над землей и вишу в воздухе. Какая глупость бояться высоты! Летать куда естественнее, чем ходить. Наверное, мы учимся летать гораздо раньше, а потом забываем об этом. И я лечу! Лечу к облакам, сквозь которые пробиваются лучи солнца. Они так красивы, эти облака. Я погружаюсь в них, и это купание лучше даже, чем в теплых морских волнах. А за ними нечто еще более прекрасное: белый, зовущий свет.
Теперь я знаю, почему мотыльки летят на свет: они думают, что там рай.
Вдруг я чувствую, что там, внизу, на земле, кто-то сдвигает с места мое тело. Я спускаюсь, и чувствую отвращение, глядя на себя. Вот это вот нечто… плотское, грязное, окровавленное, небритое… Это и есть я? Какой-то бесформенный мешок плоти! Мне брезгливо к нему приближаться, однако то, что эту плоть кто-то трогает, поворачивает, мне тоже не нравится. Я хочу возмутиться, закричать, отпугнуть этих людей, но у меня ничего не выходит: я просто летаю над ними, как ворона над падалью, и они не обращают на меня ни малейшего внимания.
Между тем одного из двух людей я узнаю: это Машка, наша медсестра. У нее не очень красивое лицо (кто-то сломал ей в детстве нос), но зато очень выпуклая, упругая попка. Мне всегда хотелось погладить или ущипнуть ее за эту вот попку, но я, естественно, никогда не решался этого сделать. А вот сейчас – запросто! Я подлетаю, и провожу пальцами по выпуклости: Машка не реагирует – то ли сильно занята, то ли совсем не чувствует моего прикосновения. Я делаю это настойчивее… и чувствую, как моя рука совершенно спокойно проходит сквозь ее плоть. Вот незадача!
Это мне не нравится, и я решаю хоть на секундочку вернуться назад в свое тело, чтобы получилось это сделать.
…И в тот же момент боль – страшная, оглушающая боль – возвращается. Усилием воли я открываю глаза и тяну непослушную руку к ее заду. Глажу.
А она… Она, вместо того, чтобы треснуть меня по роже или ехидно засмеяться, как всегда это делает, неожиданно начинает реветь и растирать по грязному лицу слезы, бормоча:
– Живой, родненький. Живой. Счас я, счас!
И начинает медленно, боком, заваливать меня на носилки. С другой стороны (я не вижу), кто-то ей помогает.
Мне больно, я хочу все это прекратить. Я хочу снова летать в небе. Но тут мне приходит в голову одна мысль: «Если я выживу, Машка мне даст. Обязательно даст!».
И я решаю жить.
Думаете, дала? Как бы не так!
Вот и пойми этих баб…
|
|
|
![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
all_shorin's journal
